На случай фейерверка, сожженного 15 числа сентября 1793 года на Царицынском лугу в Санкт-Петербурге

Что чин природы пременяет!

Куда ночная скрылась тень?

Кто мрак холодный прогоняет

И ночь преобращает в день?

Лазурны своды неба рдятся –

Там солнцев тысячи родятся

И изумленны взоры тмят;

Там в вихрях молнии блистают

И небеса от жару тают;

Там громы страшные гремят.

Не так ли в смертных громы мещет

В свирепом гневе божество?

Но там природа вся трепещет,

А здесь сияет торжество.

Там вихрь народы разметает;

Там всё спастися убегает

В дубравы темны, в сердце гор;

А здесь под пламенные своды

В веселии текут народы

Насытить любопытный взор.

И се под небесами слышно

Согласье стройно громких лир,

Россия торжествует пышно

Екатериной данный мир.

Восток чудится изумленный

И вопиет – Ужель вселенной

Избранны россы обладать?–

Но кто ж восстать на росса смеет,

Когда бесстрашный росс умеет

Ужасной молнией играть?

X
К счастью

Богиня резвая, слепая,

Худых и добрых дел предмет,

В которую влюблен весь свет,

Подчас некстати слишком злая,

Подчас роскошна невпопад,

Скажи, Фортуна дорогая,

За что у нас с тобой не лад?

За что ко мне ты так сурова?

Ни в путь со мной не молвишь слова,

Ни улыбнешься на меня?

И между тем, как я из ласки

Тебе умильны строю глазки,

Ты, важность гордую храня,

Едва меня приметить хочешь,

Иль в добрый час чуть-чуть слегка

Блеснувши мне издалека,

Меня надеждою волочишь.

Как мрак бежит перед зарей,

Как лань, гонима смертью злою,

Перед свистящею стрелою,

Так ты бежишь передо мной

И хочешь скрыться вон из виду;

Когда другим, всё мне в обиду,

Ты льешься золотой рекой,

И в том находишь всю забаву,

Чтоб множить почесть их и славу.

Но коль ко мне ты так дика,

Позволь же, чтоб хотя слегка

Моя пропела скромна лира

Твои причудливы дела

И их бы счетом отдала

На суд всего честного мира.

За что любимцев нежа сих,

Как внуков бабушка своих,

Везде во всем им помогаешь,

Всегда во всем им потакаешь?

Назло завидливым умам,

Под облака их взносишь домы,

Как чародейные хоромы,

Какие в сказках слышны нам.

На темны ледники холодны

Сбираешь вины превосходны

Со всех четырех света стран;

Арабски дороги металлы,

Индийски редкие кристаллы

В огрузлый сыплешь их карман?

Когда, мой друг, у нас в заводе

Ни яблоков моченых нет

Приправить скромный наш обед,

Тогда ты, в перекор природе,

Их прихотливым вкусам льстишь,

И в зимних месяцах жестоких

На пышных их столах, широких,

Им сладки персики растишь;

Румянишь сливы мягки, белы

И, претворя стол в райский сад,

В фарфоры сыплешь виноград,

И дыни, и арбузы спелы.

Когда весна везде мертва,

Тогда у них она жива.

В крещенски лютые морозы

На их столах блистают розы.

Ни в чем для них отказа нет!

Восток им вины редки ставит,

Голландия червонцы плавит,

Им угождает целый свет.

Лукреции платки их ловят,

И те, которые злословят

Прелестно божество утех,

Для них его не ставят в грех.

Они лишь только пожелают,

И в жертву им сердца пылают.

Пускай вздыхает Адонис,

Пусть за победами он рыщет;

Напрасно целый век просвищет:

Он в Мессалинах скромность сыщет

И встретит святость у Лаис;

А им к весталкам ход свободен.



С тобой, будь гадок, как Азор,

При счастье гадок – не укор:

Без роду будешь благороден,

Без красоты пригож и мил.

Пусть, изо всех надувшись сил,

Герой о громкой славе грезит.

На стены мечется и лезет,

Бок о бок трется с смертью злой,

Бригады с ног валит долой;

Пусть вечность он себе готовит

И лбом отважно пули ловит;

Пусть ядры сыплет так, как град,

Всё это будет невпопад,

И труд его совсем напрасен,

Коль он с тобою не согласен.

Как слабый след весла в волнах

Едва родится, исчезает;

Как лунный свет в густых парах

Едва мелькнет и умирает;

Так дел его геройских плод

И мал, и беден, и беспрочен:

Ему как будто изурочен

Во храм болтливой славы вход.

Никто его нигде не знает;

Он города берет в полон:

О нем никто не вспоминает,

Как будто б в свете не был он;

И вся его награда в том,

Что, дравшись двадцать лет, иль боле,

Герой домой придет пешком,

Все зубы растерявши в поле.

Но если ты кого в герои

Захочешь, друг мой, посвятить,

Ни брать тому не надо Трои,

Ни флотов жечь, ни турков бить.

Пускай сидит он вечно дома,

Не лезет вон из колпака:

Военного не зная грома,

Он будет брать издалека

И страшны крепости и грады:

В Мадрите сидя, он осады

На пышный поведет Пекин,

Возьмет приступом Византин,

И, не знакомясь век со шпагой,

Помпеев, Кесарев затмит,

И всю вселенну удивит

Своею храбростью, отвагой;

Его причислят к чудесам,

И в те часы, когда он сам

Не будет знать, чем он так славен,

Богам вдруг сделается равен

И возвеличен к небесам.

Пусть горделивый суетится,

Чтобы чинов, честей добиться;

Пусть ищет случая блистать

Законов строгим наблюденьем,

Рассудком, истиной, ученьем,

И на чреду вельможи стать,

Как хочешь, будь ты так исправен,

Бесчисленны труды терпи,

Работай день, и ночь не спи;

Но если для тебя не нравен,

Останешься последним равен:

За правду знатью не любим,

За истину от всех гоним,

Умрешь и беден и бесславен.

А ты, схвативши дурака,

На зло уму, рассудку, чести.

Чрез подлости, пронырства, лести,

Возносишь в знать под облака.

Тебе и то в нем очень важно,

Что он у знатных по утрам

В прихожих стены трет отважно,

Развозит вести по домам,

Исправный счет ведет рогам,

Из пользы такает и спорит,

Умеет кстати подшутить,

Или, чтоб время проводить,

Честных людей бесчестно ссорит,

И ты за то горой ему

Богатства сыплешь в воздаянье.–

Иль глупости и злодеянья

У счастья служат все в найму?

Когда взгляну в твои палаты,

В них редко виден мне мудрец;

Но иль порочный, иль глупец.

Один дурачится из платы,

Другой для выгоды своей,

Родни не зная, ни друзей,

Чтобы ладнее быть с тобою,

Готов из мира сделать Трою;

А ты, уму наперекор,

Ни в малый с ним не входишь спор:

А ты его по шорстке гладишь,

К честям ведешь и в славу рядишь.

Пускай трудится домовод

Честным трудом нажить именье

И истощает всё уменье

С приходом согласить расход;

Уметь ко времени засеять

И в добрый час с полей убрать;

Уметь минуты не терять

И деньги так, как сор, не веять;

Как будто бы из-под обуха

За труд ты платишь потовой,

Некстати у него засуха,

Некстати дождик проливной.

Прогнав град сильный полосою,

Ты им нередко, как косою,

Мертвишь на нивах нежный плод;

Трудов награду истребляешь

И в миг надежду погубляешь,

Которой он ласкался год.

А в городе твоим стараньем

Шестеркин с небольшим познаньем:

Науки легкой банк метать,

На рубль рубли стадами тянет,

Пред ним руте – богатства мать

Едва загнется и увянет.

С рублем начавши торг такой,

Шестеркин мой почти в два года

Разбогател, как воевода,

И скачет хватской четверней.

Ему что день, то новы сроки

С понтеров собирать оброки.

С тех пор, как ладен он с тобой,

Своим уменьем и проворством,

А более твоим потворством,

Не сотню в мир пустил с сумой.

Пускай другой в трудах хлопочет;

На это мой герои хохочет,

Мораль такую в грязь он мнет,

Трудами жить ничуть не хочет,

Не сеет он, а только жнет,

И веселенько век живет.

Вот как ты, Счастье, куролесишь;

Вот как неправду с правдой весишь!

Ласкаешь тем, в ком чести нет,

Уму и правде досаждая,

Безумство, наглость награждая,

Ты портишь только здешний свет.

Я вижу, ты, мой друг, уж скучишь

И, может быть, меня проучишь

За то, что я немножко смел,

И правду высказать умел.

Послушай, я не кинусь в слезы:

Мне шутка все твои угрозы.

Что я стараюсь приобресть,

То не в твоих руках хранится;

А чем не можешь поделиться,

Того не можешь и унесть.

XI
Мой отъезд
(Песня)

Уже близка минута

Разлуки моея;

Прости, прости, Анюта,

Уж скоро еду я.

Расставшися с тобою,

Расстанусь я с душою;

А ты, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

Позволь мне в утешенье

Хоть песенкою сей

Открыть мое мученье

И скорбь души моей.

Пусть за меня в разлуке

Она наполнит муки,–

А ты, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

Моря переплывая,

Меж камней, между гор,

Тебя лишь, дорогая,

Искать мой станет взор.

С кем встречусь, лишь одною

Займу его тобою;

А ты, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

Лесок, деревня, поле,

Всё вспомнит предо мной

Места, где в тихой доле

Был счастлив я с тобой.

Всё мне тебя представит;

Всё слезы лить заставит;

А ты, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

Вот лес, скажу, унылой,

Где вдруг ты стала зла,

Потом улыбкой милой

Знак к миру мне дала.

Там я с тобой встречался;

Здесь я тобой прельщался;

А ты, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

Предвижу, как в оковы

Сердца к тебе летят;

Сулят утехи новы,

Быть верными сулят.

Увы, зря их мученье,

Их ласки, обоженье,

Увы, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

Хоть вспомни, как тобою

Томится грудь моя,

И что, лишась покою,

Не льщусь надеждой я.

Ах, вспомни всё мученье,

И это разлученье,–

Мой друг! – Мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

XII
Стихи, назначенные послать к при портрете Екатерины II, писанном пером на образец гравировки

Махнув рукой, перекрестясь,

К тебе свой труд я посылаю,

И только лишь того желаю,

Чтоб это было в добрый час.

Не думай, чтоб мечтал я гордо,

Что с образцом мой схож портрет!–

Я очень это знаю твердо,

Что мастера на свете нет,

Кто б мог изобразить в картине

Всё то, чему дивится свет

В божественной Екатерине.

Поверит ли рассудок мой,

Чтоб был искусник где такой,

Кто б живо хитрою рукой

Представил солнце на холстине?

Не думай также, чтоб тебя

Я легким почитал судьею,

И, слабый вкус и глаз любя,

К тебе с работой шел моею.

Нет, нет, не столь я близорук!

Твои считая дарованья,

Браню себя я за желанье

Работу выпустить из рук.

Перед твоим умом и вкусом,

Скажи, кто может быть не трусом?

В тебе блестят дары ума,

Знакома с кистью ты сама;

Тобой, как утро солнцем красным.

Одушевлялось полотно,

И становилося оно

Природы зеркалом прекрасным;

Нередко, кажется, цветы

Брала из рук Ирисы* ты:

Всё это очень мне известно.

Но несмотря на всё, что есть,

Тебе свой слабый труд поднесть

Приятно мыслям, сердцу лестно.

Прими его почтенья в знак,

И, не ценя ни так, ни сяк,

Чего никак он не достоен.

Поставь смиренно в уголку,

И я счастливым нареку

Свой труд – и буду сам спокоен.

Пусть видят недостатки в нем;

Но, критику оставя строгу.

Пусть вспомнят то, что часто к богу

Мы с свечкой денежной идем*.

XIII
Вечер

Не спеши так, солнце красно,

Скрыть за горы светлый взор!

Не тускней ты, небо ясно!

Не темней, высокий бор!

Дайте мне налюбоваться

На весенние цветы.

Ах! не-больно ль с тем расстаться,

В чем Анюты красоты,

В чем ее душа блистает!

Здесь ее со мною нет;

И мое так сердце тает,

Как в волнах весенний лед.

Нет ее, и здесь туманом

Расстилается тоска.

Блекнут кудри василька,

И на розане румяном

Виден туск издалека.

Тень одна ее зараз

В сих цветах мне здесь отрадна.

Ночь! не будь ты так досадна,

Не скрывай ее от глаз.

Здесь со мною милой нет,

Но взгляни, как расцветает

В розах сих ее портрет!

Тот же в них огонь алеет,

Та ж румяность в них видна:

Так, в полнехотя она

Давши поцелуй, краснеет.

Ах! но розы ли одни

С нею сходством поражают?

Все цветы – здесь все они

Мне ее изображают.

На который ни взгляну –

Погляжу ли на лилеи:

Нежной Аннушкиной шеи

Вижу в них я белизну.

Погляжу ли, как гордится

Ровным стебельком тюльпан:

И тотчас вообразится

Мне Анютин стройный стан.

Погляжу ль… Но солнце скрылось,

И свернулись все цветы;

Их сияние затмилось.

Ночь их скрыла красоты.

Аннушка, мой друг любезный!

Тускнет, тускнет свод небесный,

Тускнет, – но в груди моей,

Ангел мой! твой вид прелестный

Разгорается сильней.

Сердце вдвое крепче бьется,

И по жилам холод льется,–

Грудь стесненную мою

В ней замерший вздох подъемлет,–

Хладный пот с чела я лью.–

Пламень вдруг меня объемлет,–

Аннушка! – душа моя!

Умираю – гасну я!

XIV
Подражание псалму 17-му

Возлюблю тя, господи, крепосте моя

К тебе, мой бог великий, вечный,

Желанья все мои парят,

Сквозь тьму и бездну бесконечны,

Где миллионы звезд горят

И где, крутясь, миры в пучинах

Твое величество гласят:

Велик господь, велик и свят

Вещей в началах и кончинах!

Велик величества творец,

В бедах мне щит, в суде отец.

Болезни взор мой помрачали;

Земля разверзлась подо мной;

Как сонм стесненных туч печали

Носились над моей главой.

Переставало сердце биться,

Потек по жилам смерти хлад,

Уже ногой ступил я в ад,–

Но вспомнил к богу обратиться.–

Сквозь небеса проник мой вздох –

И мой меня услышал бог.

И двигнулась – и встрепетала

Земля, поверженная в страх.

От гнева бога тьма восстала,

Содрогнулись сердца в горах.

Взглянул он – море возмутилось,

И вихри пламенны взвились,

И страшны громы раздались;

Ступил – и небо преклонилось.

Сошел – и крепкою пятой

Сгустил он тучи под собой.

И се, воссед на вихри скоры,

Несется облеченный в тьму.

Пред ним кремнисты тают горы;

Курятся бездны вслед ему.

Как молния, его блистанье.

Он рек, – и, грозный глас внемля,

Расселась в трепете земля,

Вселенной вскрылись основанья;

И воды, в страхе, без препон,

Смутясь, из бездны рвутся вон.

Подвигнувшись толь страшной бранью,

Врагов моих карая злом,

Мой бог своею сильной дланью,

Как крепким медяным щитом,

Покрыл меня – и мне их стрелы,

Как ломкий и гнилой тростник;

Сколь бог мой страшен и велик,

Столь тесны вражьих сил пределы!

Едва я возопил стеня,

Он двигнул громы за меня.

Пари, мой дух, за круги звездны,

Любовью к богу вознесен;

Храни пути его небесны –

И будешь в гибелях спасен.

Беги мужей коварных, льстивых:

Беседа их для сердца яд:

С святым ты будешь купно свят;

Познаешь правду средь не лживых.

С правдивым будешь ты правдив;

И с нечестивым нечестив.

Смиренных щит! Смиритель гордых!

Блесни зарями в грудь мою;

И на столпах надежды твердых

Твою я славу воспою;

Чрез горы препинаний ада

Переступлю, как исполин;

Перелечу, как сын орлин,

Чрез бездны, страшные для взгляда,–

И, верой воспален к царю,

Как солнце юно возгорю.

С тобой кого мне устрашиться,

Кого бы я не превозмог?–

Кто славою с тобой сравнится?

И где тебя сильнейший бог?–

Где небо, где есть круги звездны,

Для сил и для богов иных?

И где для молний есть твоих

Недосягаемые бездны?–

Твоим лишь духом всё живет –

Ты всё – иного бога нет.

Не ты ль, вдохнув мне силы многи,

Дал крепость льва моим рукам,

Еленью скорость дал мне в ноги

И орлю быстроту глазам?

Не ты ль на брань меня наставил,

Дал мышцы мне, как медян лук?

Не ты ль различны силы вдруг,

Чем в тысящах себя прославил,

В одном во мне соединя,

Венчал царем земли меня?

Не силою ль твоей взлетает

Мой быстрый дух на небеса,

Где солнцев тысяча блистает,

Твои вещая чудеса?

Не силою ль твоей великой

Причину мира мерит он

И постигает тот закон,

Чем обуздал хаос ты дикой,

Пространства разделил мирам,

Дал стройный вид и бег телам?

Но где есть слово человека

Тебя обильно превознесть?–

В ком долгота найдется века

Твои все чудеса исчесть?–

Пади, мой дух, в смиренья многом

И свой не устремляй полет

В пучины, коим меры нет.–

Чтоб бога знать, быть должно богом;

Но чтоб любить и чтить его,

Довольно сердца одного.

XV
Подражание 37-му псалму

Смягчи, о боже! гнев твой ярый,

Вины души моей забудь;

И молний уклони удары,

В мою направленные грудь!

Престани в тучах, в облистаньях

И в бурных пламенных дыханьях

Являть, колико суд твой строг;

Пролей надежду в грудь унылу,

Яви свою во благе силу

И буди в милостях мне бог!

Стрелами острыми твоими

Мне сердце всё изъязвлено

И, раздираемое ими,

Горит, как в пламени, оно;

Свои счисляя преступленьи,

В стыде, в болезни, в изумленьи,

Смыкаю я смущенный взор.

Нет предо мною света дневна –

На мне твоя десница гневна,

Хладнее льдов, тягчее гор.

Все скорби на меня зияют

И плоть мою себе делят.

Как воск, во мне так кости тают,

И кровь моя, как острый яд;

Как трость ломка во время зною,

Как ломок лед в реках весною,

Так ломки ноги подо мной.

Всё множит мне печалей бремя;

Остановилось само время,

Чтобы продлить мой жребий злой.

В сем зле, как в треволненном море,

Собрав остаток слабый сил,–

В отчаяньи, в надежде, в горе,

К творцу миров я возопил,

Воззвал и сердцем встрепетался;

То луч надежды мне являлся,

То, вспомянув мои вины,

Терял я из очей свет красный:

Меч видел мщения ужасный

И видел ада глубины.

Вкруг моего собравшись ложа,

С унылой жалостью друзья,

Моей кончины ужас множа,

Казалось, взорами меня

Во гроб холодный провождали;

Притворным плачем мне стужали*

Враги сокрыты дней моих;

А я, как мертв, среди смятенья

Лежал без слуха, без движенья

И уст не отверзал своих.

Но в страшную сию минуту,

В сей час, ужасный бытию,

Зря под ногами бездну люту,

А пред очами смерть мою,–

Надеждой на тебя отрадной,

Как в жар поля росой прохладной,

Мой слабый дух себя питал.

Хоть телом упадал я в бездны,

Но духом за пространства звездны

К тебе с молитвой возлетал.

Нет! – рек я в глубине сердечной,

Нет, не погибну я, стеня;

Исторгнет бог мой сильный, вечный

Из смертных челюстей меня

И дух мой не отдаст он аду

Неправедным врагам в отраду;

Их не свершится торжество;

Не посмеется мне их злоба,

Что у дверей ужасных гроба

Помочь бессильно божество.

Творец! Внемли мое моленье

И гласу сердца ты внемли:

Хотя ничтожное творенье,

Я прах, не видный на земли;

Но что есть мало, что презренно,

Тобою, боже, сотворенно?

Прекрасен звездный твой чертог;

Ты в солнцах, ты во громах чуден,–

Но где ты чудесами скуден?–

Ты и в пылинке тот же бог!

И я к тебе, надежды полный,

Свой простираю томный глас:

Смири страстей свирепых волны,

В которых духом я погряз!

Мои велики преступленья:

Их сердцу страшно исчисленье,–

Но в судие я зрю отца.

Мой страшен грех, но он конечен,–

А ты, мой бог, ты силен, вечен;

Твоим щедротам нет конца.

XVI
Ода, выбранная из псалма 71-го

Боже, суд твой цареви даждь

и правду твою сыну цареву

Подай царю твой, боже, суд,

И правду дай цареву сыну;

Да к пользе царства примет труд,

Да истину хранит едину –

И кротко, как зарей зефир,

Ко всем странам прольется мир.

Он не предаст сирот и вдов;

На трон в лице восседши бога,

Сомкнет уста клеветников,

Спасет и нища и убога.

Как солнце вешнее с высот,

Прольет на всех он луч щедрот.

Как напояет землю дождь

И проникает мягку волну*,

Так сей ко счастью кроткий вождь

Прольет в сердца отраду полну.–

И не затмит его лучей

Вся толща туч, весь мрак ночей.

К нему народы потекут,

Как в океан пространны реки;

Цари различны дань дадут;

Он возродит златые веки,–

И где конец земле, морям,

Предел его державе там.

Как неисчерпаем океан,

Его сокровища узрятся;

Среди его цветущих стран

Довольство с миром водворятся,–

И дом его, ко славе скор,

Превысит верх Ливанских гор.

Его благословит народ;

Рабы, как чада, будут верны.

Предупредят зарей восход

От всех ему хвалы усердны,–

И, мудрости его внемля,

Ему восплещет вся земля.

XVII
Ода, выбранная из псалма

Господи, кто обитает в жилищи твоем?

Кто, боже, в высотах эфирных

Святый твой населяет двор?

Кто слышит, как, при звуках лирных,

Поет тебя пресветлый хор?

И кто, в святилищах небесного чертога

Вкушает сладость зреть величье, славу бога?

Кто сердцем чистым, нелукавым

Стремится твой закон блюсти;

Кто не скользит вослед неправым;

Чей ввек язык не знает льсти,

И чья душа, в словах и взорах беспорочных,

Как полная луна, видна в водах полночных;

Кто на друга сетей не ставит,

Не соплетает злых клевет;

Боящихся кто бога славит,

За благо злом не воздает,

Кто в гнусных рубищах невинность чтить умеет,–

Злодеев презирать на самых тронах смеет;

Кто клятву сохраняет свято,

Страшится слабых поражать,

И лихвою презренной злато

Свое не тщится умножать;

Кто на суде своем едину правду любит

И за принос даров убогого не губит;

Кто с сих путей не совратится

И сердце право соблюдет,

Тот, боже, в твой чертог вселится,

Твоей увидит славы свет –

И там, земных сует оставя скоротечность,

В чистейших радостях он вкусит сладку вечность..

XVIII
Ода, выбранная из псалма 96-го

Господь воцарися, да радуется земля.

Взыграй, вся дышушая плоть!

Днесь воцарился твой господь.

Промчите слух сей, ветры скоры,

В дальнейшие земли концы,

Да скачут холмы, как тельцы,

Как овны, да взыграют горы

Средь кликов празднующих стран,

И да восплещет океан!

Предыдет огнь и вихрь пред ним

И гром, ревущий в кару злым;

Окрест несется мрак стесненный,

Вьют вихри, дождь и снег, и град,

И молнии его блестят

От края до края вселенной;

Немеет гром; ему внемля,

Как море, зыблется земля.

На истинах его престол;

Судьба миров – его глагол;

Врагов палящий пламень – взоры;

Речет – и огнь их жрет вокруг;

Воззрит – и тьмы падут их вдруг.

Как воск пред ним, так тают горы;

Земля – певец его чудес;

Вещатель славы – твердь небес.

О вы, певцы богов иных,

Сравните с мертвой силой их

Живаго бога силу живу –

И усрамитесь падать ниц

Пред изваяньем хрупким лиц,

Кладя на них надежду лживу!

Они, как вы, лишь персть и прах;

Ограда их – обман и страх.

Но ты, мой бог, творец миров,

Един превыше всех богов

И вышний надо всей землею!

Воспой его, правдивых лик;

Единый царь, судеб велик:

Он силой всё хранит своею;

В нем правым жизнь; в нем чистым свет –

И вне его спасенья нет.

XIX
Ода, выбранная из псалма 93-го

Бог, отмщений господь

Снесись на вихрях, мщений царь!

Воссядь на громах – тучах черных,

Судить строптивых и упорных;

Ступи на выи непокорных

И в гордых молнией ударь.

Доколь вздымать им грудь надменну

И подпирать пороков трон,

Правдивых гнать из света вон?

Доколь твой презирать закон

И осквернять собой вселенну?

Куда ни обращусь, внемля,

Везде их меч, везде угрозы.

Там на невинности железы,

Там льются сирых кровь и слезы;

Злодейством их грузна земля.

Так, проливая крови реки,

Заграбя мир себе в удел,

Твердят они на грудах тел:

Господь не видит наших дел

И не познает их вовеки.

Безумец! где твой ум и слух?

Стряхни невежество глубоко;

Скажи, хоть раз взнесясь высоко:

Ужели слеп создавший око,

И сотворивший ухо – глух?

Скажи, оставя мудрость лживу,

Без света ли – творец светил?

Бессилен ли – создатель сил?

Безумен ли – кто ум в нас влил?

И мертв ли – давший душу живу?

Блажен, о боже, в ком твой свет:

Он соблюдется цел тобою,

Тогда как, окруженный мглою,

В изрытый ров своей рукою

Злодей со скрежетом падет.

Кто? Кто с мечом? Со мною рядом

Кто мне поборник на убийц?

Кто на гонителей вдовиц?

Никто – всех взоры пали ниц –

И всех сердца страх облил хладом.

Никто – но бог, сам бог со мной;

Сам бог приемлет грозны стрелы,

Вселенной двигнет он пределы,

Разрушит замыслы их смелы

И с широты сметет земной.

XX
Ода, выбранная из псалма 51-го

Что хвалишься во злобе, сильне?

Чем хвалишься во злобе, сильный,

Что мочен наносить ты вред?

Глагол твой, лестию обильный,

Как ядом растворенный мед;

Язык твой – бритва изощренна;

В груди кипит всех злоб геенна.

Ты лживость паче правды любишь

И злобу – паче доброты;

Скорбя, щадишь, – ликуя, губишь;

Блаженством ближних мучим ты;

И правды обличенья смелы

Тебе суть громоносны стрелы.

Но се господь судом, как громом,

Твое величие сотрет;

С твоим тебя расторгнет домом,

От сердца кровных оторвет;

Твоих богатств иссушит реки

И род погасит твой навеки.

В посмешище ты будешь правым;

Рекут, твою погибель зря:

Се муж, что сердцем столь лукавым.

Мнил превозмочь судеб царя;

Богатством лишь своим гордился,

И только зло сплетать стремился.

А я, как маслина богата,

Средь дому божия цвету;

И блеск честей и горы злата

Считая за одну мечту,

Лишь в боге всё блаженство ставлю,

И славен тем, что бога славлю.

XXI
Ода, выбранная из псалма 87-го

Господи боже спасения моего

О боже! царь щедрот, спасений,

Внемли! – К тебе моих молений

Свидетель – нощи все и дни.

Я в нощь свой одр мочу слезами,

И в день иссякшими глазами

Встречаю мраки лишь одни.

Да пройдет вопль мой пред тобою

Шумящей, пламенной рекою:

Воззри – и слух ко мне склони.

В груди моей все скорби люты;

Нет дня отрадна; нет минуты;

Теснится в сердце мук собор.

Уже, к веселью не способен,

Я бледен, мертвецам подобен;

Уже ко гробу шаг мой скор;

Уже в моих я равен силах

С забвенными давно в могилах,

От коих отвратил ты взор.

Все гнева твоего удары,

Как моря гневна волны яры,

Навел ты на мою главу.

Тесним от ближних, обесславлен,

Друзьями презрен и оставлен,

Средь кровных чуждым я живу.

В одре, как в гробе, истлеваю;

Но руки к небу воздеваю:

К тебе и день и ночь зову.

Увы! иль стон живых беспрочен?

Или для мертвых столь ты мочен?

Они ль певцы твоих чудес?

Но кто воспел тебя во гробе?

Кто возгласил в земной утробе

Твой суд иль блеск твоих небес?

Кто имя божье славословил

И кто в стране забвенья пролил

Хоть каплю благодарных слез?

А я, едва заря настанет,

Едва светило дня проглянет.

Огнем живым к тебе дышу –

И вместе с хором оперенным

Под сводом неба озаренным

Твое величие глашу.

Куда ни двигнуся ногою,

Как сердце я свое, с собою

Хвалу чудес твоих ношу.

Почто же, бог мой, презираешь,

Не внемлешь ты и отреваешь*

Вопль страждущей души моей?

Средь нужды, нищеты и горя,

Как средь бунтующего моря,

Я взрос от самых юных дней –

И днесь от бедства не избавлен,

Как лист иссохший, я оставлен

Среди ярящихся огней.

XXII
На новый год
К надежде

Подруга нежная зефиру

В восточных небесах видна;

Уж по небесному сапфиру

Румянит солнцу путь она;

Коням его ковры сплетает

Из розовых своих лучей –

И звезды, красоту ночей,

В румяны, ризы увивает.

Уже из недр восточных вод

Выводит солнце новый год.

Он жребий смертных неизвестный

В покрытой урне к ним несет;

Полна приветливости лестной,

Надежда перед ним летит;

Суля улыбкой утешенье,

Вливая взором услажденье,

Поверхность урны золотит.

Польсти и мне, надежда мила;

Крушиться сердцу не вели;

Польсти и счастье посули.

Ты мне напрасно много льстила;

Но я не помню долго зла.

Как прежде я тобой прельщался,

Твоей улыбкой воехищался –

Ты так же мне теперь мила.

Хоть сердце верить уж устало

Усмешке ласковой твоей,

Но без тебя еще грустней,

Еще ему тошнее стало.

Польсти ты сердцу моему;

Скажи, мой друг, скажи ему,

Что с новым годом счастье ново

В мои объятия идет

И что несчастие сурово

С протекшим годом пропадет.

Своею мантией зеленой*

Закрой печалей бледных вид,

Которые в груди стесненной

Мне сердце томное сулит.

Начто предвидеть так их рано?

Ах, если б, утро зря румяно,

В полях предчувствовал цветок,

Что тонкий, легкий ветерок

Не день ему сулит прекрасный,

Но перед бурею ужасной

Проститься с розами спешит;

Что ветры вслед текут упорны,

И что, завившись в тучи черны,

Паляща молния бежит

Потрясть природы основанье;

Когда б всё зрел издалека –

Не оживляло бы цветка

Авроры тихое сиянье;

Когда б он это предузнал,

Не чувствуя отрад ни малых,

Не распускал бы кудрей алых,

С тоски б заранее увял;

Но он спокойно расцветает.

Почто в нас сердце не цветок?

Почто, послыша лютый рок,

Оно заране обмирает?

Польсти, мой друг, польсти ему;

Скажи ты сердцу моему,

Что не совсем оно напрасно

По Аннушке так бьется страстно.

Скажи, что некогда вздох мой

Горящей пламенной стрелой

До груди белой донесется.

И что слеза с моих очей,

Как искра тонкая, взовьется,

И упадет на сердце к ней.

Сули другим богатства реки;

Сули им славы громкой веки;

Сули им знатность и чины.

В ком чувства спят, пусть утешают

Того блистательные сны.

Они лишь чувства заглушают –

И для меня не созданы.

Сули, коль хочешь, им короны;–

Не светом всем повелевать,

Хотел бы сам я принимать

От милой Аннушки законы;

Или в глазах ее прекрасных,

Во вздохах нежных, томных, страстных

Хотел бы их я узнавать.

Польсти же мне, надежда мила,–

И если наступивший год

С собою смерть мою несет,–

Мой дух о том не воздохнет:

Хочу, чтоб только наперед

Ты косу смерти позлатила

И мне ее бы посулила

У сердца Аннушки моей.

Сули мне тысячу, смертей:

Судьбы приму я повеленье –

Лишь только б, сердцу в утешенье,

Вкусить их на устах у ней.

Не укорять я небо стану,

Но свой прославлю лестный рок,

Когда, подобно как цветок,

Я на груди ее завяну.

XXIII
Ночь

Уже на западе остылом

Зари румяный след угас,

И звоном колокол унылым

Давно пробил полночный час.

Природу сладкий сон объемлет;

Зефир на свежих розах дремлет –

Не вьет он кудрей ручейка;

Вода, как зеркало, гладка;

Листок от ветра не трясется,

И Филомела не поет;

Нигде, ни в чем движенья нет,–

Мое лишь сердце крепко бьется

И мне покоя не дает,

От глаз моих сон сладкий гонит;

Уснули страсти у людей –

А тот, кто убегал страстей,

Из глаз слезу горячу ронит,

Их чувствуя в груди своей.

Мои лишь вздохи нарушают

Угрюмой ночи тишину

И другу злополучных – сну

Закрыть глаза мои мешают.

Дыханьем хладным грудь тесня,

Последние отъемля силы,

Иссохши, бледны и унылы

Стоят печали вкруг меня.

Приди, приди, о сон любезный,

И легкою твоей рукой

Их вид страдающий и слезный

Хотя на час от глаз закрой.

Но ты словам моим не внемлешь:

Иль от несчастных ты бежишь,

Счастливцев маками даришь

И с ними на диванах дремлешь?

Мой друг! для них ли создан ты!

Кто здесь блаженством обладает,

Чье сердце горестей не знает,

На что тому твои мечты?

Они его не утешают,–

Но, только память в нем затмив,

Ему лишь чувствовать мешают,

Сколь много в свете он счастлив.

Когда тебе он подать платит,

Тогда он час веселья тратит.

Ах, если б, Аннушку любя,

Я награжден был равной страстью,

Не нужен бы ты был мне к счастью,

Не призывал бы я тебя;

Не сном хотел бы подкрепляться,

Но чувством лестным наслаждаться,

Что милой Аннушкой любим;

Хотел бы чувством нежным сим

И умирать и возрождаться;

Хотел бы силы им терять

И в новых силах обновляться.

Но если сердце мне дано,

Вкушать одно лишь огорченье:

Когда мне всякий миг мученье,

В который чувствует оно,–

К чему тогда мне служит время?

К чему тогда им дорожить?

Чтоб умножать печали бремя,

Чтоб долее в мученьи жить?

Тогда часы лишь те мне святы

Которые у жизни взяты

И сну безмолвному даны.

Я в них лишь только не страдаю

И слез не чувствую своих;

Я в них на время умираю.

Приди ж, природы обновленье,

Приди приятный, крепкий сон.

Прерви на время мой ты стон

И сладкое пролей забвенье

На чувства пылкие мои;

Рассыпь вокруг цветы свои;

Приди – и лестными мечтами

Мое ты сердце обнови;

Приди – Анюты красотами

Мою грудь томну оживи,

Мне в лестных видах представляйся:

Представь мне, что она моя,

Что с ней в восторгах таю я,

Представь – и ввек не прерывайся.

XXIV
Отъезд из деревни

Прости, любезное село,

Столица мира дорогого;

Прости, ключ чистый, как стекло,

И ты, тенистая дуброва,

В которой часто день бывал

Мне так короток, как минута,

Где часто соловей певал

Так чисто, нежно, как Анюта.

Простите вы, мои друзья,–

Из недр спокойства и свободы

Я еду в мрачный гроб природы –

Простите, в город еду я.

Не воздух легкий, ароматный

Мне будет грудь там оживлять:

Я еду в мир пустой, развратный

Седую, знойну пыль глотать.

Когда зарей здесь развернутся

Цветы на бархатных лугах,

И хоры птичек раздадутся

В тенистых и густых лесах;

Как соловьи начнут согласно

Будить и кликать солнце красно,–

Тогда меня разбудит стук

Карет, по мостовой гремящих,

Иль с грузами телег скрипящих,

Иль колокольный скучный звук.

Как солнце здесь взойдет высоко

И разгорится ясный день,

Вы, птички, скроетесь далеко

Густых дерев в прохладну тень,

Где жар и ветр вас не гоняют,

Где вам утехи сохраняют

Любови нежной алтари

И где листочка два иль три

Чертоги царски заменяют.

А я, когда наступит день,

Как мне ни больно и ни лень

И как ни бесполезно свету,

Тащусь на завтрак иль обед,

Играть в бостон или в пикет;

Иль, если карт, к несчастью, нет,

Тащусь зевать по этикету

И ползать в суетах мирских

Промежду Глупостей людских,

Где языки одни речисты,

Где всё добро на языке.

Где дружба – почерк на песке,

Где клятва – сокол в высоте,

Где нрав и сердце так же чисты

(Не в гнев то буди городских),

Как чист и легок воздух их.

Когда у вас на небосклоне

Потухнет алая заря

И, сон приятный вам даря,

Ночь сядет на сапфирном троне;

Уныло зашумят леса

И в хороводах звезд прекрасных,

В одеждах бледножелтых, ясных,

Взойдет луна на небеса;

Проступит бледность на вершинах

И, серебром светясь, туман

Расстелется у вас в долинах,

Как утром тихий океан,–

Тогда, не зная что заботы,

Невозмущенные тоской,

В роскошных пеленах дремоты

Вы сладкий вкусите покой.

А я, когда за нашим градом,

Застыв, потускнет небосклон,

И с темной ночью придут рядом

Печальна мысль, мятежный сон,

Свет закатится с ясным Фебом,

Но не замолкнет стон людской,

И под угасшим черным небом

Раздастся глухо шум градской,

А я – там, где всё так нестройно

В цепях шумливой суеты,

Средь роскоши и нищеты,

А я – засну ли там спокойно?

Ах, нет! не сон, друзья, не сон –

Тогда мои мне милы слезы,

И мысль одна приятна мне,

Чтоб вас увидеть, хоть во сне,

Мои любезны дики розы,

И чтоб у вас в густой тени,

Кудрявы, юные березы,

Воспеть златые сельски дни.

XXV
На случай грозы в деревне

Начто над рощей сей тенистой

Ты завываешь, бурный ветр,

И над зелеными лугами

Теснитесь, грозны тучи, вы?

Кого во мраках, вихри люты,

Вы устрашить хотите здесь?

Чью грудь, громовые удары,

Стремитесь здесь вы разразить?

Ах, на кого ты воружаешь

Природу, гневно божество?–

Не соловей ли кроткий, нежный

Причина гнева твоего?

Не пеночка ль невинной песнью

Тебя умела раздражить?

Или невинная овечка

Могла нарушить твой закон,

И воружить тебя перуном

На сердце робкое свое,

На грудь, покрытую волною,

Подобну снегу белизной,

А мягкостью подобну пуху?

Или смиренный селянин,

В избыток чуждый работа я

И оживляя грудь свою

Нехитростною сельской песнью,

Мог возбудить твой, страшный гнев?

Открой мне, царь миров несчетных:

Ужли для них навел ты тьму

И повелел ударить громам,

И воздух раздирать перунам,

И вихрям дубы вырывать?

Для них ли здесь природа стонет?

А там, за полем вдалеке,

А там, за белыми стенами,

Изнеженная роскошь дремлет:

Не громы слух ее мятут,

Пред нею мусикийски хоры,

Согласьем сердце щекотя,

Поют порокам песни хвальны

И сладострастье в душу льют.

А там гордец, надувшись грудью,

Тебе мечтает равен быть

И по земле едва ступает,

Чтя недостойным ног своих

Ходить по той, кем он питаем

И от кого исшел на свет.

А тамо, львиными когтями

Корыстолюбье воружась,

Рыкая пламенем геенским,

Кричит: всё собственность моя!

Моя земля, мои все воды,

Огонь и самый воздух мой!

Кричит! – и с алчностью объемлет

Дальнейшие края земли.

Здесь гром – а там спокойно люди

Порокам воздвигают трон;

Здесь гром – а там они спокойно

Курят пред ними фимиам,–

И солнце ясно светит там,

И не смущается природа,

Нарушен видя свой закон!

На них, на них, о боже вечный,

Горами тучи ты надвинь,

Рассыпь на них свои перуны

И под ногами дерзких сих

Разверзи пропасти земные

И дно им ада покажи,–

Чтоб там они узрели муки,

Назначенные злобе их,

Чтобы оттоль сразились стоном

Предместников своих во зле,

И чтобы, кровью заливаясь,

Им сердце в трепете рекло,

Что жив злодеев страшный мститель.

XXVI
К спящему дитяти

Спи, любезное дитя,

В недрах мира и покою;

Спи, мой друг, поколь стрелою

Время быстрое, летя

В бездну вечности ужасной,

Не промчит зари твоей

Тихих и прекрасных дней;

Спи, доколе взор твой ясный

Не встречал тоски и бед,

И доколь путей к веселью

Ты не ставишь трудной целью:

Сердце с жадностью не ждет

Славы, почестей, побед.

Спи, доколе весь твой свет

Ограничен колыбелью.

Спи, дитя, – твой сладкий сон

Вспоминает человека,

Как сыпал спокойно он

В недрах золотого века.

Как твои приятны дни!

Как завидны мне они!

Там мечи раздоров блещут,

Растравляя бунтов яд;

Там пожары, язвы, глад

Смерть в поля и грады мещут;

А тебе, меж грозных туч,

Светит тихий солнца луч.

Всё вокруг тебя спокойно,

Всё приятно, тихо, стройно.

Ты откроешь кроткий взор –

И пробудятся утехи,

Игры, радости и смехи.

Ты заснул – и весь твой двор

Прикорнул вкруг колыбели:

У голов сны милы сели,

Задремал желаний рой,

Резвым утомясь порханьем,

Сам зефир заснул с тобой;

И едва своим дыханьем

Он колеблет полог твой.

Всё с тобою утихает,

Всё как будто в пеленах;

Лишь улыбка на устах

У тебя не засыпает

И вещает ясно мне,

Что ты счастлив и во сне.

Спи, дитя, друг милый мой!

Спи, доколь твой век так нежен,

При дет время, что сон твой,

Так не будет безмятежен.

Золотой твой век пройдет:

Век тебя железный ждет;

Ждут тебя сердца жестоки,

Ложна дружба, ложна честь;

Ждут развраты и пороки,

Чтоб тебе погибель сплесть.

Век наступит тот унылый;

Ты в пространный свет войдешь –

Тьмы в нем горестей найдешь;

И тогда уж, друг мой милый,

Так спокойно не заснешь.

XXVII
Ода
Уединение

Среди лесов, стремнин и гор,

Где зверь один пустынный бродит,

Где гордость нищих не находит

И роскоши неведом взор,

Ужели я вдали от мира?

Иль скрежет злобы, бедных стон

И здесь прервут мой сладкий сон?

Вещай, моя любезна лира!

Вдали – и шумный мир исчез,

Исчезло с миром преступленье;

Вдали – и здесь, в уединенье,

Не вижу я кровавых слез.

На трупах бледных вознесенна

Здесь слава мира не сидит,

Вражда геенны не родит,

Земля в крови не обагренна.

Ни башней гордых высота

Людей надменья не вещает;

Ни детских чувств их не прельщает

Здесь мнима зданий красота.

Знак слабости и адской злобы,

Здесь стены сердцу не грозят,

Здесь тьмами люди не скользят

В изрыты сладострастьем гробы.

Там храмы как в огне горят,

Сребром и златом отягченны;

Верхи их, к облакам взнесенны,

Венчанны молнией, блестят;

У их подножья бедность стонет,

Едва на камнях смея сесть;

У хладных ног их кротость, честь

В своих слезах горючих тонет.

Там роскошь, золотом блестя,

Зовет гостей в свои палаты

И ставит им столы богаты,

Изнеженным их вкусам льстя;

Но в хрусталях своих бесценных

Она не вина раздает:

В них пенится кровавый пот

Народов, ею разоренных.

Там, вид приманчивых забав

Приемля, мрачные пороки

Влекут во пропасти глубоки,

Сердца и души обуяв;

Природа дремлет там без действа,

Злосчастие рождает смех;

Болезни там – плоды утех;

Величие – плоды злодейства.

Оставим людям их разврат;

Пускай фортуну в храмах просят

И пусть гордятся тем, что носят

В очах блаженство, в сердце – ад.

Где, где их счастья совершенство?

За пышной их утехой вслед,

Как гарпия, тоска ползет,–

Завидно ль сердцу их блаженство?

Гордясь златою чешуей,

Когда змея при солнце вьется,

От ней как луч приятный льется

И разных тысяча огней:

Там синева блестит небесна,

Багряность там зари видна,–

И, кажется, горит она,

Как в тучах радуга прелестна;

Горит; но сей огонь – призра к!

Пылающа единым взглядом,

Она обвита вечным хладом,

В ней яд, ее одежда – мрак.

Подобно и величье мира

Единой внешностью манит:

В нем угрызений желчь кипит,

На нем блестит одна порфира.

Но здесь на лоне тишины,

Где всё течет в природе стройно,

Где сердце кротко и спокойно

И со страстями нет войны;

Здесь мягкий луг и чисты воды

Замена злату и сребру;

Здесь сам веселья я беру

Из рук роскошныя природы.

Быв близки к сердцу моему,

Они мое блаженство множат;

Ни в ком спокойства не тревожат

И слез не стоят никому.

Здесь по следам, едва приметным,

Природы чин я познаю.

Иль бога моего пою

Под дубом, миру равнолетным.

Пою – и с именем творца

Я зрю восторг в растенье диком;

При имени его великом

Я в хладных камнях зрю сердца;

По всей природе льется радость:

Ключ резвится, играет лес,

Верхи возносят до небес

Одеты сосны в вечну младость.

Недвижны ветры здесь стоят

И ждут пронесть в концы вселенной,

Что дух поет мой восхищенный,

Велик мой бог, велик – он свят!

На лире перст мой ударяет.

Он свят! – поют со мной леса,

Он свят! – вещают небеса,

Он свят! – гром в тучах повторяет.

Гордитесь, храмы, вышиной

И пышной роскошью, народы;

Я здесь в объятиях природы

Горжусь любезной тишиной*.

Которую в развратном мире

Прочь гоните от сердца вы

И кою на брегах Невы

Наш Росский Пиндар пел на лире.

Вдали от ваших гордых стен,

Среди дубрав густых, тенистых,

Среди ключей кристальных, чистых,

В пустыне тихой я блажен.

Не суетами развлекаться

В беседах я шумливых тщусь,

Не ползать в низости учусь –

Учусь природе удивляться.

Здесь твердый и седой гранит,

Не чувствуя ни стуж, ни лета,

Являя страшну древность света,

Бесчисленность столетий спит.

Там ключ стремнины иссекает

Иль роет основанья гор

И, удивляя смертных взор,

Труд тысячи веков являет.

Там дуб, от листьев обнажен,

По камням корни простирает –

На холм облегшись, умирает,

Косою времени сражен.

Там горы в высотах эфира

Скрывают верх от глаз моих –

И, кажется, я вижу в них

Свидетелей рожденья мира.

Но что за громы вдалеке?

Не ад ли страшный там дымится?

Не пламя ль тартара крутится,

Подобно воющей реке?

Война! – война течет кровава!–

Закон лежит повержен, мертв,

Корысть алкает новых жертв,

И новой крови жаждет слава!

Сомкнитесь, горы, вкруг меня!

Сплетитеся, леса дремучи!

Завесой станьте, черны тучи,

Чтоб злости их не видел я.

Удары молнии опасны,

В дубравах страшен мрак ночной,

Ужасен зверя хищна вой –

Но люди боле мне ужасны.

XXVIII
Ода
Блаженство

Зефир с ракитников пушистых

Аврорин бисер* осыпал;

На озере в зыбях струистых

Всходящий солнца луч играл.

То с резвой ветерков станицей

Он по водам мелькал зарницей;

То молнией вился в травах;

То на пестреющих цветах

Он в ярких искрах рассыпался –

И луг, казалось, загорался.

Проснувшись, ручеек играет

В янтарных гладких берегах:

То пену в жемчуг рассыпает

На золотых своих кудрях

И гордо по кремешкам льется,

Иль между роз украдкой вьется,

Им на ушко любовь журчит;

То, закатясь в лесок, молчит

И под столетним дубом дремлет,

Иль соловьиным песням внемлет.

За перлов облак закатился,

Взвиваясь, жавронок стрелой –

И громкий, звонкий свист разлился

Под твердью светлоголубой.

Граждане чистых вод безмолвны,

Играя, рассекают волны,

В весельи встретя новый день;

Приятный свет, густая тень,

Давая вольный путь отраде,

Манят иль к пользе, иль к прохладе,

Везде природы совершенство

Луч осветил всходяща дня;

Всё чувствует свое блаженство,

Всё веселится вкруг меня,

Всё видит счастье под ногами,

Не гонится за ним морями:

Никто от счастья не далек.

Один лишь только человек,

Гордясь свободой без свободы,

Блаженства ищет вне природы.

Ему лишь свод небесный низок,

Тесна обширность дальних стран;

Ему от юга север близок

И мелок грозный океан.

Среди богатства – нищ и беден,

Средь пользы – ядовит и вреден.

Он тем не сыт в алчбе своей,

Чего довольно твари всей.

Природа рай ему готовит –

Он в нем ужасный ад становит.

Ему весна целебны травы

Со ароматом в дань несет,

И гряды с овощем кудрявы

Горяще лето в дар дает.

Там осень нивы позлащает

И в дар ему их посвящает;

Сбирая виноград в полях,

Шампанско пенит в хрусталях;

Очистя воздух, смешан с ядом,

Зима ему полезна хладом.

Но он дары их презирает

И мочною своей рукой

Земли утробу раздирает,

Во ад спускается живой,

Геенну дерзостью смущает

И нагло тамо похищает

У фурий корень страшных бед –

Пороки в золоте несет,

В селитре лютые пожары,

В меди громовые удары.

И се он в громах гибель мещет,

Куда его достигнет взор;

Природа там его трепещет,

Сердца трясутся крепких гор.

Напрасно лев в леса дремучи,

Напрасно ястреб в темны тучи

Скрывают в робости свой след;

Для сил его пределов нет.

Он в небесах орлу опасен,

Он киту в безднах вод ужасен.

Ужасен – и в развратной воле,

Себе чтя тесным царством свет,

Чтоб расширить свою власть боле.

Полки бессмертных создает,

Превыше звезд их ставит троны –

И пишет им свои законы;

Хвалясь, что сонм его богов,

Держа в руках судьбу миров,

Ему в угодность светом блещет,

Низводит дождь и громы мещет.

Но в мыслях гордых возносяся,

Среди богов свой ставя трон

И с ними молнией деляся,

Ужели стал счастливей он?

Ужель их рай, мечтой рожденный,

Блаженством, счастьем насажденный,

Приближить к сердцу не возмог?

Или его всемощный бог,

Который мир из благ составил,

В его лишь сердце зло оставил?

Так, он один страдать назначен

Из чувствующих тварей всех;

В лучах блестящей славы мрачен,

Уныл в объятиях утех,

Среди забав тосклив и скучен,

На троне с рабством неразлучен.

На что ни кинет мрачный взгляд,

Изо всего сосет лишь яд;

Одних мечтаний ложных жаждет –

И между благ в несчастьи страждет.

Ему покой и радость чужды:

Рождён желаньями кипеть.

Его отрада – множить нужды,

Его мученье – их терпеть.

Средь брани ищет он покою;

Среди покоя – алчет бою;

В неволе – враг земных богов;

На воле – ищет злых оков;

Он в будущем лишь счастье видит

И в настоящем ненавидит.

Так странник, ночью, в час погоды,

Когда вихрь корни рвет древес,

И в бездны с гор бьют шумны воды,

Под черной тучей воет лес,

Почтя селенья близка знаком

Огонь, рожден истлевшим злаком,

К нему стремится, всё презрев –

И колкий терн и тигров рев;

А свет, сей свет ему любезный,

Манит на край бездонной бездны.

Но где ж блаженство обитает,

Когда его в природе нет?

Где царство, кое он мечтает?

Где сей манящий чувства свет?–

Вещают нам – вне протяженья,

Где чувство есть, а нет движенья.*

Очисти смертный разум твой,

Взгляни – твой рай перед тобой,

Тебя одна лишь гордость мучит;

Природа быть счастливым учит.

Имея разум ослепленный

И цену слаб вещей познать,

Напрасно хочешь вне вселенной

Свое ты счастье основать.

Вотще свой рай ты удаляешь

И новы благи вымышляешь.

Умей ценить природы дар

И, не взлетая, как Икар,

Познай вещей ты совершенство –

И ты себе найдешь блаженство.

XXIX
Сонет к Нине

Нет мира для меня, хотя и брани нет;

В надежде, в страхе я; в груди то хлад, то пламень;

То вьюсь я в небесах, то вниз лечу, как камень;

То в сердце пустота, то весь в нем замкнут свет.

Та, кем познал мой дух мучения суровы,

Ни быть рабом, ни быть свободным не велит;

Ни послабляет мне, ни тяготит оковы,

Ни смертью не грозит, ни жизни не сулит.

Гляжу не видя я – и молча призываю;

Ищу погибели – и помощи желаю;

Зову, гоню, кляну, объемлю тень драгой.

Сквозь слезы я смеюсь; в печалях трачу силы;

И жизнь и смерть равно душе моей постылы –

Вот, Нина, до чего я доведен тобой!

XXX
К соловью

Отчего сей свист унылый,

Житель рощей, друг полей?

Не из города ль, мой милый,

Прилетел ты, соловей?

Не из клетки ль на свободу

Выпорхнул в счастливый час,

И, еще силка страшась,

Робко так поешь природу?

Ах! не бойся – и по воле

Веселись, скачи и пой;

Здесь не в городе мы – в поле;

За прекрасный голос свой

В клетке здесь не насидишься

И с подружкой дорогой

За него не разлучишься.

Позабудь людей, друг мой:

Все приманки их – отравы;

Все их умыслы – лукавы.

Здесь питье и корм простой,

Но вкуснее он на ветке,

При свободе чувств своих,

Нежель корм богатый их

В золотой и пышной клетке.

XXXI
Избрание из песни песней
Соломона

Подруги милые! нарвите

Душистых, мягких трав скорей –

И мне из роз и из лилей

Постель вы свежу настелите.

Подруги милы, я томлюся,

В любви я таю, как в огне,

Скорей цветов насыпьте мне:

На них стрелой я протянуся.

Скажите мне, любезные пастушки:

Гуляючи по рощам, по лугам,

Любезный мой не встретился ли вам?

Где он? не скройте от подружки.


2329904384001910.html
2329923415967933.html
    PR.RU™